Искариот — Авторский бложек о веб-разработке

Вместо ответа на объяснение Аркадия Николаевича Говорков не без яда заявил, что Пушкин держится иного мнение о правде в искусстве, чем Торцов. В подтверждение своего мнения Говороков привел слова поэта, которые всегда вспоминают в таких случаях:
Тьмы низких истин мне дороже
Нас возвышающий обман…
- Я согласен с вами… и Пушкин тоже. Это доказывают приведенные вами стихи, в которых поэт говорит про обман, которому мы верим. Благодаря именно этой вере обман нас возвышает. Не будь его, разве могло бы быть благодетельное, нас возвышающее влияние обмана? Представьте себе, что к вам придут первого апреля, когда принято обманывать друг друга, и начнут уверять вас, что правительство решило поставить вам памятник за артистические заслуги. Возвыситесь ли вы от такого обмана?
- Я не дурак, понимаете ли, и не верю глупым шуткам! – ответил Говорков.
- Таким образом, чтобы возвысится, вам необходимо «поверить глупым шуткам», - поймал его на слове Аркадий Николаевич – В других стихах Пушкин подтверждает почти такое же мнение:
Над вымыслом слезами обольюсь.
Нельзя обливаться слезами над тем, чему не веришь. Да здравствуют же обман и вымысел, которым мы верим, так как они могут возвышать как артистов, так и зрителей. Такой обман становится правдой, для того, кто в него поверил. Это еще сильнее подтверждает то, что на сцене все должно стать подлинной правдой в воображаемой жизни артиста. Но этого я в вашей игре не вижу.
Во второй половине урока Аркадий Николаевич исправлял только что сыгранную Говорковым и Вельяминовой сценку. Торцов проверял игру по маленьким физическим действиям и добивался правды и веры совершенно так де, как он это делал со мной в этюде «сжигания денег».
Но… произошел инцидент , который я должен описать, так как он вызвал отповедь Торцова весьма поучительную. Дело было так:
Неожиданно оборвав занятия, Говорков перестал играть и стоял молча, с нервным , злым лицом, с трясущимися руками и губами.
- Не могу молчать! Я должен, видите ли, высказаться, - начал он через некоторое время, борясь с волнением. – Или я ничего не понимаю, и тогда мне надо уходить из театра, или, извините пожалуйста, то, чему нас здесь учат, - отрава, против которой мы должны протестовать.
Вот уже пол года, как нас заставляют переставлять стулья, затворять двери, топить камины. Скоро нам прикажут ковырять в носу для реализма, видите ли, с малой и большой физической правдой. Но, извините пожалуйста, передвигание стульев на сцене не создает еще искусства. Не в это, видите ли, правда, чтобы показывать всякие натуралистические гадости. Черт ней, с такой правдой, от которой тошнит!
«Физические действия»? Нет, извините пожалуйста! Театр не цирк. Там, понимаете ли, физическое действие – поймать трапецию или ловко вскочить на лошадь – чрезвычайно важно, от этого , видете ли, зависит жизнь акробата.
Но великие мировые писатели, извините пожалуйста, не для того пишут свои гениальные произведения, чтобы их герои упражнялись в физическом действии, знаете ли! А нас только это и заставляют проделывать. Мы задыхаемся.
Не гните нас к земле! Не связывайте крыльев! Дайте вспорхнуть высоко, ближе к вечному… надземному… мировому, туда, знаете ли, в высшие сферы! Искусство
Свободно! Ему нужен простор, а не маленькие правды. Нужен размах, знаете kb? Длябольшего полета, а не для ползанья, как букашкам, по земле! Мы хотим красивого, облагораживающего, возвышенного! Не закрывайте нам небес!
«Прав Торцов, что не пускает Говоркова парить под облаками. Это у него не выходит, - думал я про себя.- Как? Говорков, архипредставляльщик, хочет летать к небу?! «Делать искусство», вместо того, чтобы делать упражнения?!»
После того как Говорков кончил, Аркадий Николаевич сказал:
- Ваш протест удивил меня. До сих пор мы считали вас актером внешней техники, так как в этой области вы очень ярко проявили себя. Но вот, неожиданно, мы узнаем, что ваше настоящее призвание – заоблачные сферы, что вам нужно вечно, мировое, как раз то, в чем вы себя еще никак не проявили.
Куда же в конце концов летят ваши артистические стремления: сюда, к нам, в зрительный зал, которому вы показываетесь, для которого всегда представляете, или по ту сторону рампы, то есть на сцене, к поэту, к артистам, к искусству, которым вы служите, к «жизни человеческого духа роли», которую вы переживаете? По вашим словам, вы хотите последнего. Тем лучше! Проявляйте же скорее вашу духовную сущность и гоните прочь излюбленный вами прием игры с так называемым возвышенным стилем, который нужен зрителям с дурным вкусом.
Внешняя условность и ложь – бескрылы. Телу не дано летать. В лучшем случае оно может подпрыгнуть на какой-нибудь метр от земли или встать на пальцы и подтянуться кверху.
Летают воображение, чувство, мысль. Только им даны невидимые крылья, без материи и плоти; только о них мы можем говорить, когда мечтаем, по вашим словам, о «надземном. В них скрыты живые воспоминания нашей памяти, сама «жизнь человеческого духа», наша мечта.
Вот что может проникать не только « в высь», но и гораздо даль – в те миры, которые еще не созданы природой, а живут и в безграничной фантазии артиста. Но как раз они-то – ваши чувство, мысль, воображение – не летят дальше зрительного зала, рабом которого вы являетесь. Потому они должны кричать вам ваши же слова: «Негните нас к земле! Мы задыхаемся. Не связывайте крыльев! Дайте вспорхнуть высоко, ближе к вечному, мировому! Дайте нам возвышенное, а не изношенные актерские штампы!»
Аркадий Николаевич зло скопировал пошлость актерского пафоса и декламационные манеры Говоркова.
Если буря вдохновения не подхватывает ваших крыльев и не уносит вас вихрем, вам, более чем кому-нибудь, необходима для разбега линия физических действий, их правды, веры.
Но вы боитесь ее, вы находите унизительным проделывать обязательные для артистов упражнения. Почему вы требуете себе исключения из общего правлиа?
Танцовщица ежедневно по утрам потеет и пыхтит во время своих обязательных экзерсисов перед вечерними полетами на «пуантах». Певец по утрам мычит, тянет ноты, развивает диафрагму, отыскивает в голове и носу резанаторы, для того чтобы вечером изливать в пении свою душу. Артисты всех родов искусств не пренебрегают своим телесным аппаратом и физическими упражнениями, которых требует техника.
Почему же вы хотите быть исключением? В то время как мы добиваемся теснейшей, непосредственной связи между нашей телесной и духовной природой, для того чтобы через одну воздействовать на другую, вы стремитесь разъединить их. Мало того, - вы даже пытаетесь совсем отказаться (на словах, конечно) от одной из половин своей природы – от физической. Но природа посмеялась над вами, он не дала вам того, чем вы так дорожите: возвышенного чувства и переживания, а вместо них оставила вам одну физическую технику актерского представления и самопоказывания.
Вы больше всех опьяняетесь внешним, ремесленным приемом, актерским декламационным пафосом, всевозможным привычными штампами.
Кто же из нас ближе к возвышенному, вы ли, который приподнимаетесь на цыпочки и на словах «парите в небесах», а на деле весь во власти зрительного зала, или я, которому нужна артистическая техника с ее физическими действиями для того чтобы с помощью веры и правды передавать сложные человеческие переживания? Решайте сами: кто из нас больше на земле?
Говорков молчал.
- Непостижимо! – воскликнул Торцов после паузы. – О возвышенном больше всего говорят то, у которых меньше всего для этого данных, кто лишен невидимых крыльев для полетов. Эти люди говорят об искусстве и творчестве с ложным пафосом, непонятно и замысловато. Истинные же артисты, напротив, говорят о своем искусстве просто и понятно.
Не принадлежите ли вы к числу первых?
Подумайте об этом, а так же и о том, что в ролях, предназначенных вам самой природой, вы могли бы стать прекрасным артистом и полезным деятелем искусства.
После Говоркова показывалась Вельяминова. К моему удивлению, она очень неплохо проделала все простые упражнения и по-своему оправдала их. Аркадий Николаевич похвалил ее, а потом предложил взять со стола куп-папье и заколоться им.
Лишь только дело дошло до трагедии, Вельяминова сразу стала на ходули, начала прескверно «рвать страсть в клочки», а когда подошла к самому сильному месту, то вдруг неожиданно закричала такой «белугой», что мы все не удержались и прыснули.
Торцов сказал:
- У меня была тетка, которая вышла замуж за аристократа и оказалась превосходной «светской дамой» . С исключительным искусством, точно балансируя на острие ножа, тетка блестяще проводила великосветскую «политику» и во всех случаях выходила победительницей. И все ей верили. Но вот однажды ей понадобилось подольститься к родне именитого покойника, которого отпевали в переполненной церкви. Подойдя к гробу, моя тетка приняла оперную позу, посмотрела в лицо мертвеца, выдержала эффектную паузу и на всю церковь продекламировала: «Прощай друг! Спасибо за все!» Но чувство правды изменило ей: она скиксовала, и ее горю никто не поверил. Приблизительно то же случилось сейчас с вами. В комедийных местах вы плели кружевной рисунок роли, и я вам верил; но в сильном драматическом месте вы скиксовали. По-видимому, у вас одностороннее чувство правды, чуткое в комедии и вывихнутое в драме. И вам, как Говоркову, следует найти свое настоящее место в театре. Вовремя понять свое «амплуа» важное дело в нашем искусстве.