“Неназванное” 1

09.11.2011

Если кто не знает, я пишу. Пишу не только пустышки-заметки в блог. На данный момент у меня в проекте и в процессе, в так же в мозгу и на флешке мое новое творение. Я не знаю, что из него выйдет в конечном итоге, но буду выкладывать сюда по мере написания. Тадададам. Первый фрагмент "Неназванного".

Творческий кризис – понятие крайне туманное и неоднозначное. Существует мнение, что и нет такого кризиса, не бывает его. Так вот это ложь. По крайней мере для тех, кто на себе его испытал. По сути творческий кризис есть нежелание творить, отсутствие идей. Ну нет, и не надо, нет желания – не твори. А если конкретный человек вбил себе в голову, что это его призвание? А если ему еще и все окружающие на протяжении долгих лет вбивали это все в ту же голову? Если он только и слышал, что он талант от Бога, что ему кощунственно заниматься чем-то другим, что он должен использовать свой дар (если он, конечно, в наличии) на все сто? И наконец, что если все это правда? И человеку действительно суждено творить. Писать романы, сочинять пьесы, рисовать картины, придумывать гороскопы на крайний случай. И он может, конечно, заниматься чем угодно. И может быть успешным в токарном деле, преподавательском или предпринимательском. Но где-то там, в глубине его творческой души постоянно теплится идея. Мысль о том, что ему, возможно, стоит бросить к какой-нибудь бабушке то, чем он до этого занимался и начать творить. Потому что он уверен: новое занятие принесет ему гораздо больше душевной радости. И денег, если сумеет плоды своего творчества куда-надо протолкнуть. И вот летит в сторону папка с документами или маска сварщика. Сметается со стола все, что годами скрывало под собой рабочее место. И человек творит. Пишет роман, сочиняет пьесу, рисует катину. И что вы думаете? Человек заново открывает себя, жизнь его становится прекрасной. И представляете, он еще и неплохие деньги на своем творчестве гребет.Тут-то и приходит осознание того, что вот оно, призвание. Что труд в удовольствие (а творчество – еще какой труд) приносит гораздо больше. И нервных клеток умирает гораздо меньше. И вообще, любимое дело и греет, и кормит. Сказка. Сказка, а не жизнь. А потом вот раз, и нет идей. Вроде бы они всю твою жизнь устраивали (материальный доход тут даже не главное), творил ты, и не задумывался, что идеи могут закончиться. А в одно утро садишься ты перед ноутбуком, кладешь пальцы на клавиатуру (это мы сейчас про писателей), вдыхаешь поглубже… И замираешь. А нет идей. И писать не о чем. Нет той искры. Интереса нет. Ты пару секунд вглядываешься в монитор, но оттуда на тебя идея не смотрит и не ждет. И ты встаешь из-за стола, шаркаешь на кухню, делаешь себе кофе и пялишься в телевизор. И так некоторое время. И приходит второе осознание. Вот он, творческий кризис. Наступил-таки. Обрушился-таки генератор идей. И главное, само слово «кризис» тебя успокаивает. Потому что кризис когда-нибудь обязательно закончится. Труднее самому себе сказть: «Все, кончилось мое творчество. Выдохся я как писатель/художник\композитор. Пора опять в офис и от звонка до звонка.» Но ведь творческими людьми не становятся. Ими вроде как рождаются. А значит, всего лишь кризис. И в одно прекрасное время суток тебя обязательно посетит сногсшибательная идея. И ты наивно ее ждешь. Ты ее не ищешь, а именно ждешь. Сложа ручки и вытянув ножки. И сидишь ты так, пока не понимаешь, что идея ,видимо, где-то задержалась, и ждать вот так, без движения, больше совсем не правильно, ибо кушать-то хочется. Третье осознание. Ты – это твое творчество. А следовательно, когда ты не творишь, а о том, что ты творил раньше, уже забыли, ты никто. А никем быть никому не нравится. Поэтому ты начинаешь тужиться. Тужиться, что б хоть что-нибудь придумать. Не нравится слово «тужиться», скажем по-другому. Ты усиленно высасываешь из пальца что-то совсем невразумительное и неинтересное. А еще бывает, что ты берешь то, что уже когда-то придумал и публике преподнес, и начинаешь это что-то со всех сторон мять и смотреть, что же получится. А получается чаще всего, что и нового не придумал, и старое изгадил. И вот тут открывается простор для самобичевания и хронической депрессии. И многие так к этой депрессии и бездействию привыкают, что начинают с этого получать удовольствие. Извращенное такое, но удовольствие. И кредо у них теперь – кризис. Вроде и звучит модно, и никакой фатальности. Ан нет, вот она, фатальность в чистом виде.

***

Пыль уже начинала понемногу покрывать ноутбук. Первое время я еще его включал. Садился, выдавливал из клавиатуры пару-тройку нулевых строчек. Теперь я и не подхожу к столу, за которым раньше писал. А если подхожу, то только потому,что гора посуды на кухне мешает мне есть там, где для этого специально отведено место. Человек переходит грань, когда одиночество гнетет. И ты начинаешь получать странное удовольствие от того, что ты совсем один. Удовольствие именно странное потому, что при этом ты понимаешь, что раз ты один, значит все не так хорошо, как хотелось бы. В моем доме редко бывают гости. Друзья перестали мне даже звонить. Можно ли их до сих пор называть друзьями? Возможно. Сама мысль о том, что где-то там есть близкий тебе человек, греет. Я не писал уже давно. Когда-то мои книги (а по сути их немного) раскупались на ура, чему я был крайне удивлен. Приятно удивлен. Потому что первое: Я не прогадал с тем, чем заниматься в жизни; второе: моя писанина приносила мне хороший доход. И приносит до сих пор. Книги, которые я написал пару лет назад кормят меня до сих пор, и за это я благодарен им и себе любимому. А сейчас я проживаю последние сбережения один в доме, который я когда-то купил, возомнив себя великим. Многое изменилось в моей жизни с тех пор, как я перестал писать. Незадолго до этого от меня ушла жена. Сказала, что не может и дальше жить с человеком, настолько замкнутым в себе, и укатила на море с каким-то молодым кошельком. Я ее не осуждаю. Я признателен ей за те годы (а их тоже было немного) счастья и любви. Мы познакомились с ней в парке. Я писал (от руки, на бумаге, были такие времена), дымя сигаретой, а она попросила ее проводить. Удивительно. Так банально и так романтично. Она была моей сказочной принцссой. Потом ЗАГС, медовый месяц, и она стала королевой. А потом серые семейные будни взяли свое. Ссоры, недопонимание, измены, и от былого трепета не осталось ни следа. Да, я виноват. Но чувства вины я не испытываю. Я остыл. Я стал совершенно апатичным эмоционально ограниченным существом. Я и грусти-то особой не испытал после того, как она захлопнула за собой дверь. Это неправильно. Но что поделаешь?

А потом я перестал писать. Пропал интерес. Не было той бури эмоций, того вихря идей. Творческий кризис. Такое модное словосочетание. И такое гнусное, уродливое и оскорбительное для человека, считающего себя писателем.

***

Вечер предвещал события. Стеменело быстро, дождь барабанил по крыше. Где-то вдалеке завыла собака. Я смотрел телевизор, пытаясь при этом читать журнал и попивая пиво из массивного бокала. Люблю пивные бокалы, даже, я бы сказал кружки. В них чувствуется какая-то атмосфера, что-то стереотипное и при этом неизменное. В окно заглядывала луна. Дождь хлестал все сильнее. Я чувствовал, что этот вечер необычен. Что-то должно было произойти. Если брать бесчисленные клише, как раз в такой вечер к главному герою в дверь стучится прекрасная прмокшая насквозь от дождя путница и просит переночевать. Сюжет банален, но романтичен. Банальность по сути всегда романтична. Ее неизменность не дает повода для двусмысленности. Я уже выключил телевизор и сосредоточился на журнале, когда от входной двери раздался стук. Странно, потому что звонок вроде бы работал исправно. Я поставил недопитый бокал на пол, неохотно отпустил журнал и поднялся. Дождь выстукивал по крыше марши. В глазок я не посмотрел, что в принципе можно счесть неосмотрительным. Но ко мне слишком редко кто-то заходит, что бы тратить время на такие мелочи. А может быть, просто не подумал. Дверь открылась. За порогам, ютясь под козырьком крыльца, стояла прекрасная путница. Я ее сразу так окрестил. Путница. О, она была красива. Я бы даже сказал слишком красива. Но красота эта была какая-то не стандартная, не очевидная. И все же я застыл в восхищении. Она дернула головой, отбросив с лица мокрые пряди черных волос и я заметил на ее шее небольшую белую полоску шрама.. По щекам бледными полосами бежала смытая дождем тушь. В глазах была усталось и ожидание.

-Так и будешь пялиться? Может впустишь все-таки? – Голос ее был да боли знакомый.

Я молча отошел от двери и жестом пригласил внутрь.

Она с самодовольной улыбкой вошла. Белое платье на тонких бретельках было насквозь мокрое и подчеркивало все изгибы ее изящной фигуры. Я отвел глаза. Ростом Путница была ниже меня на голову. Она шагнула ближе и, подняв на меня большие серо-голубые, светлые до невозможности, глаза, медленно, растягивая слова, словно общалась с умственно отсталым, произнесла:

-Мне холодно. Можешь дать мне какую-нибудь одежду и отвести в ванную?

Я, тем самым видимо укрепив свой образ тормоза, кивнул и показал на коридор. Она стояла и смотрела. Я шагнул в свою комнату и распахнул шкаф, что бы хоть что-нибудь найти. Путница легкими шагами вошла за мной.Я находился в состоянии какого-то сладостного оцепенения. С детства меня учили никого не впускать в дом, и вот, я ищу в своем шкафу одежду для совершенно незнакомой девушки, явившейся ко мне среди ночи. Но она казалась мне такой знакомой. Словно мы где-то уже пересекались. Она вела себя спокойно, уверенно. И я был весь пронизан этим ощущением спокойствия. Я дома.

На меня смотрели полки, заваленные одеждой. Я вытянул за рукав мятую серую рубашку. Посмотрел на Путницу. Она улыбнулась и кивнула.

-Где у тебя душ? Если ты, конечно, не против того, что я им воспользуюсь.

Я против не был. Я проводил ее до ванной и, постояв у двери минуту, слушая звук льющейся воды, пошел на кухню и поставил завариваться чай.

***

За окном по прежнему шумел дождь. Путница в моей рубашке, которая скрывала ее ноги до колен, с задумчивым видом пила чай. Я, ненавязчиво ее разглядывая, допивал пиво. Ее волосы уже почти высохли и пышными прядями спадали на плечи.

-Так и живешь, один? – Она посмотрела вопросительно.

Я пожал плечами, мол как видишь.

-И не скучно?

-Скучно. – Признался я.

-А работа?

-Я как бы так сказать… на отдыхе.

-Не пишешь?

Я даже не удивился. Было в ней что-то таинственное, необычное. И то, что она знает, чем я занимаюсь – странно, но неудивительно.

-Нет. Не пишу. – Я отхлебнул пиво. Оно уже выдохлось и потеряло всякую прелесть.

-И почему же ты не пишешь?

-Не о чем. Нет идей.

Она усмехнулась. Это зацепило мое самолюбие.

-Идеи всегда есть. Но как только ты решаешь, что они пропали, дверь закрывается. Тебе стоит всего лишь снова ее открыть. – Она поставила на стол пустую чашку. – Угостишь сигаретой?

Я взял с полки пачку и зажигалку, и протянул ей.

-А о чем ты писал раньше? Когда дверь была открыта. – Она выпустила облачко дыма под потолок.

Я поскреб ногтем бокал.

-О людях. О жизни. Не знаю, о том, о чем все пишут. О любви, смерти. Сопли и кровь всегда нарасхват.

Она поморщилась на слове «сопли», потом улыбнулась.

-Когда ты перестал писать, после чего? – Она стряхнула пепел в чашку.

-Само собой получилось.

-Само собой ничего не получается. Не хочешь говорить о причине, не говори.