КОКОН

09.11.2011

И тут он впервые по-настоящему испугался.

Начиналось-то все, собственно, совсем не страшно. Даже весело, потому что уж очень напоминало кино. Почему кино? Просто в его детстве именно там чаще всего случалось видеть безмолвно шевелящиеся губы или мертвенно-немые взметающиеся разрывы: звуку всегда уделялось меньше внимания, чем изображению, поэтому звуковая аппаратура барахлила регулярно. «После дождичка в четверг,» – шутил он сам с собой, идя на очередное свидание после четырех пар, тренировки, погони за зелеными человечками в компьютерном клубе и совершенно неизбежных двух часов в библиотеке: до зачета оставался один день, и отвращение к бездарному и занудному учебнику по деловой этике приходилось преодолевать не теоретически, а прямо в процессе заучивания.

Дождь только что кончился, влажно блестели отражения фонарей в лужах, мокрая взвесь еще висела в воздухе, сообщая темноте какую-то мистическую белесость. На бульваре, несмотря на поздний час, было полно людей, и все равно Галку он заметил издалека: она всегда ходила как-то излишне энергично, не суетливо, а ускоренно, как будто боялась опоздать. Стремительность ее движения не была легкой, несла напористое усилие, вот и сейчас капюшон куртки, длинные хвосты шерстяного шарфа и черные прямые волосы, вцепляясь в шею, явно за ней не поспевали.

Он последний раз затянулся и бросил в лужу наполовину недокуренную сигарету. «Ну, все. Если начнет опять занудствовать, разворачиваюсь и ухожу. Больше не могу этого слышать».

- Паша! Па…

- Черт! – Он не сразу понял, что не услышал окончания своего имени; его так раздражала эта привычка говорить именно два раза подряд: «Паша! Паша!» – как будто дает команду непослушной собаке, но сейчас он раздраженно тряс головой совсем не из-за этого. Ушиб был тем более болезненным, что последний шаг навстречу должен был завершиться в протянутых, опять же как всегда, вперед Галкиных руках. Ощущение было таким, как будто он с размаху налетел на стену. Подняв голову, он увидел Галку все в том же полушаге от себя, озадаченно рассматривающую руки. Протянул руку повернуть ее ладони к себе – и затряс теперь уже своей ладонью.

В это было невозможно поверить, и тем не менее между ними была стена. Совершенно фантастическая, абсолютно невидимая и твердая как камень. Галка, подняв на него глаза, беззвучно шевелила губами. Именно в этот момент он и подумал: «Как в кино, вот смех!»

Краев у стены, как и полагается в хорошем фантастическом фильме, конечно, не было. Ни сверху, ни с боков. При этом справа с его стороны на Галкину как ни в чем не бывало протопала грузная тетка, осуждающе поджав губы. А слева на самой линии стены грязная такса что-то унюхала на земле. Медленно, сам не зная, чего больше хочется – ощутить стену или ее отсутствие – Павел протянул руку к таксе. Она сердито покосилась и даже заворчала, но не убежала. Стена оказалась на месте и «резала» таксу точно пополам. То есть не резала: для таксы ее не было. А для него была. И для Галки, надо так понимать, тоже.

Он ясно слышал звук закрывающейся двери троллейбуса и плеск лужи, в которую с разгона въехала машина. «Стоят тут посреди дороги, места им нету,» – ворчала какая-то бабка, и ее тоже было хорошо слышно. С той стороны.

— Ты меня слышишь? – спросил он Галку, но она никак не отреагировала, пытаясь то колупнуть невидимую стену ногтем, то постучать кулаком, то пиная ее в сердцах ногой. Значит, не слышит. На ощупь стена была никакой: твердая, но не теплая и не холодная, не гладкая и не шершавая. Галкино лицо вдруг исказилось, и она, отступив на шаг, почти прыгнула в стену плечом, отшатнулась и, зарыдав, стала беспорядочно биться о непреодолимую преграду, некрасиво, страшно превращаясь в тряпичную куклу, в безмозглую ночную бабочку, в олицетворение бабьих кошмаров.

Он точно знал, что это бесполезно. Если бы его спросили, откуда, он бы сам удивился своей уверенности. Аккуратно приблизившись к стене и стараясь как можно отчетливее шевелить губами, Павел повторял размеренно и сожалеюще: «Галя, Галочка, тише, успокойся, Галя, остановись, тише…» Когда девушка обессилено сползла вниз и уперлась в него мученическим взглядом, расплющив о стену нос, Паша стал показывать ей жестами: иди домой, я тебе позвоню; я позвоню, говорил он, накручивая пальцем воображаемый диск несуществующего телефона, иди домой! И, чтобы показать пример, на мгновение прижав ладонь в прощальном жесте к стене напротив ее щеки, повернулся и зашагал обратно.

Стена, как будто присосавшись к его руке, потянулась за ним. У нее не было веса, гладкости, температуры, сопротивления воздуху, но непостижимым образом она была вся тут, на ладони. Чтобы избавиться от неприятного наваждения, он сжал ладонь в кулак – не помогло, стена обтекла его снаружи. Тогда он спрятал руку в карман. «Помыться и спать, спать,» - торопился он домой, в самой далекой глубине сознания ужасаясь уверенности, что и это не поможет.

Он проснулся наутро в обычной позе, обняв подушку, и тихонько еще под подушкой пошевелил невидимыми пальцами. Вытащил ладони наружу: руки прекрасно слушались, но не ощущали. Он провел ладонями по одеялу, по шершавым обоям, по собственному лицу. Щекой он чувствовал руку, а вот рукой щетину – нет. Стена одела волшебной броней обе руки до плеч и – этого он не чувствовал, но почему-то знал – тихонько сползала по бокам, чтобы точно так же покрыть ноги. Руки выглядели даже чересчур здоровыми, смугло-розовыми, гладкими и лоснящимися. Павел побрел в коридор к телефону, чтобы еще до душа позвонить Галке. Накручивая бесчувственным пальцем телефонный диск, он вдруг подумал, как мало это действие отличается от вчерашнего манипулирования воображаемым телефоном, и совсем не удивился, услышав неустанные длинные гудки. Никого нет дома. Ладно, мыться, бриться, кофе, галстук: зачет все-таки.

Кухонный нож неловко скользнул в руке, порез, причем глубокий, был неминуем, но поспешно отдернутая ладонь оказалась невредима. «Ага, от тебя и польза есть!» – искренне обрадовался парень и тут же понял, что стена (хотя какая она теперь, к черту, стена!) полностью обволокла и ноги. Червячок сомнения был придушен в зародыше: надо было успеть на зачет, а что делать с этим… невероятным… не к участковому же врачу идти, да и некогда!

Троллейбус ушел из-под носа. Павел в сердцах несильно пнул ногой стойку, на которой висела табличка остановки, и с изумлением увидел, как в месте соприкосновения с его ногой толстая металлическая труба обмякла, просела и согнулась. Он замер, наклонился, потрогал металл и второй раз подумал: «Чистое кино!»

На зачет он успел вовремя. Сдал без приключений. Был момент, когда он почти пожалел, что стена-броня сама невидима, а не может делать невидимым его. Он бы подсмотрел кое-что в конспекте, демонстративно выложенном на первую парту у двери… Ничего, обошлось и так. Полдня впереди было свободно. Пойти разыскать Галку в ее девичнике? Но она наверняка занята, нет, пускай, лучше еще попозже позвонить.

Чай в буфете оказался мерзкого вкуса и какого-то грязно-желтого цвета. Павел подумал: «Как только посуда выдерживает такую дрянь!» – и тут же из-под пальцев брызнула стеклянная крошка вперемежку с остатками недопитой бурды. «Раздавил. Как это меня угораздило…»

Потом расплавилась трубка в автомате, из которого он снова пытался позвонить (незачем говорить, что никто не ответил). Потом были: мальчишка, зацепивший его на бегу и, похоже, вывихнувший руку; мраморная колонна в метро, которую он полуснес, торопясь вскочить в закрывающуюся дверь; потом еще полдесятка просто экспериментов, убедивших в одном: он стал неуязвим для окружающего мира и мог теперь сокрушать что угодно вокруг себя без всякого усилия – и даже не замечая этого.

Броня покрыла все его тело, шею, затылок и тихонечко наползала на лоб. Павел тихо брел по боковой аллее сквера и прислушивался к себе. Хотелось понять. Что именно? Да все! Он прислонился к мокрому со вчера стволу большущей липы, легонечко, чтобы не сломать дерево, и услышал. Или нет, почувствовал. Нет, просто узнал. Его оболочка-броня теперь могла общаться с ним, не формулируя ответы в словах, разумеется, а просто отдавая ему знание из ниоткуда.

Она называла себя коконом. Нет, она не обладала собственным разумом, но была квазиразумной и подстраивалась под разум своего хозяина. Она… нет, все-таки он, кокон, не знал, откуда взялся: он просто был с того момента, как они встретились на бульваре. Он боялся буйной Галки. Он был совершенной защитой для хозяина. Покрыв целиком кожу, он еще должен был выстлать все щелочки, малейшие пути проникновения в драгоценное тело, чтобы полностью оградить хозяина от враждебной среды. Поэтому он займется делом…

Павел смахнул с плеча подлетевшую в поисках подачки синичку. Птичка упала замертво. Надо идти, холодно.

Он больше не подходил по дороге к телефонам-автоматам, зашел только в магазин, купил любимые пельмени и хорошую свежую сметану. Еще свежий оранжевый перчик.

Это происходило два часа назад, а теперь Павел, растерянный, крайне смущенный, стоял опять у телефонного аппарата и чувствовал бы себя полным идиотом, если бы не был так испуган. Еда, которую он только десять минут назад, смакуя, с удовольствием прожевал и проглотил, не пожелала задерживаться надолго в его теле и покинула его с обратной стороны – быстро и в совершенно неизмененном виде. Вместе с этим пришла очередная порция информации от кокона: тот считал, что усвоение чуждых элементов среды, возможно, зараженных, слишком рискованно и нецелесообразно. На внутренний крик Павла: «Но еда нужна мне, чтобы жить!» – последовало невозмутимое обещание позаботиться и об этом. Собственно, к телефону Павел подошел, чтобы позвонить в поликлинику, но задумался, как он ответит на дежурный вопрос «Что случилось?», и быстро понял, что звонить некому. Еще ни разу в своей жизни он не нуждался так остро в помощи – и, однако же, впервые не мог представить, откуда бы эту помощь можно было получить.

Он отошел от телефона, опустился в кресло и попытался подвести неутешительные итоги. Итак, кокон, какой-то то ли паразит, то ли... как же это называется... ага, симбионт фактически изолировал его от внешнего мира, фильтруя по своему неведомому усмотрению любую информацию и видоизменяя воздействия, причем с одинаковой легкостью как воздействия Павла на окружающее, так и обратно. «Господи, откуда ты взялся на мою голову! – думал парень. – Ах, да, Галка вопила свое – Паша, Паша!.. Нет, стена появилась как раз посреди слова, точно. То, что вызвало ее к жизни, должно было в этот момент закончиться или хотя бы оформиться. Что же это было,» – и опять по кругу: бульвар, сумерки, движение, голоса... Ответ ускользал, но не окончательно, так, кружил вместе с поднятой ветром водяной пылью. «Ладно, причина пока неясна. Результат? Несколько понятнее: я в ловушке. Хотя почему? Я думаю что хочу, хожу куда хочу, делаю что хочу. Этому помешать кокон не может. Значит? Значит, просто я неуязвим! Погодим кричать ура, но пока все не так уж плохо».

Внезапное изменение перспективы и переход от испуга к сознанию собственной мощи встряхнули Павла, у него вдруг появилось желание пойти в полдесятка мест, повстречаться с приятелями, которых не видел несколько месяцев, ощутить, как непререкаемость материального мира, привычная нам с бессознательного детства, сдается и отступает перед его новыми фантастическими возможностями. Начался новый отсчет.

Жизнь в коконе оказалась удобной, но скучной. В привычные студенческие компании и на молодежные тусовки Павла приглашать тут же перестали, как только выяснилось: не дай бог задеть его неосторожным словом или шутливо пнуть плечом – даже мимолетные тени раздражения или недовольства тут же оборачивались как минимум переломами, которые настигали провинившегося, что называется, в мгновение ока. После того, как преподаватель логики, придирчивый ворчливый старик, разозлившись из-за невыполненного в третий раз подряд задания, попытался постучать указательным пальцем по лбу Павла и уже через пятнадцать минут ехал с подозрением на микроинсульт (позже подтвердившимся) в ближайшую больницу, ему настоятельно рекомендовали воздержаться от посещения текущих занятий. По телефону он мог только трепаться на бессмысленные темы, поскольку категорически перестал слышать что-либо, взывающее к его сочувствию, совести и даже просто самоконтролю, как он определял это раньше, «занудство». В футбол или теннис – играй, пожалуйста, только сам с собой. Ходить одному в кино было тоскливо. Получалось так, что его новой мощи материальный мир будто бы и не может сопротивляться, но из реальности тихо и незаметно исчезает все, что составляло нормальное течение его жизни. Паша попробовал напиться, но кокон не давал алкоголю впитываться, да еще и уничтожил последние остатки вкусовых ощущений. К концу недели его состояние вполне определялось фразой «хоть волком вой».

Попытка вновь взять проблему штурмом самостоятельного размышления повела его по старому кругу. Абсолютная защита из ничего. Абсолютное оружие, сокрушающее все без разбору. Однако на этот раз Павел решил быть настойчивым. Да и что ему оставалось делать? Начнем сначала, подумал он. Со встречи с Галкой.

«Точно, со встречи с Галкой! И как я не подумал, может, она что-нибудь сообразила уже.» Только в этот момент ему пришло в голову, что после того первого дня, когда кокон еще только расползался по его телу, он ни разу не звонил Галке. «Да, и она не звонила. Вот это странно. Позвонить? Нет, лучше пойти. Она будет злиться, конечно. А вдруг с ней что-то случилось? Ни разу такого не было, чтобы она неделю не звонила. Да, надо сходить.» На тело наваливалась непонятная слабость, ноги и руки вдруг отяжелели, но Павел даже не осознал, что броня кокона, все время бывшая невесомой, обрела вес чугунных доспехов. Он только упрямо резко выдохнул, натянул куртку и вышел из дома.

На улицах было пустовато. Суббота, вспомнил он. Последние дни были странно похожи один на другой. Дома ли Галка? Посмотрим. С каждым шагом ноги было все труднее и труднее отрывать от земли, как будто невидимые вериги наращивали свою тяжесть. Благо, первый этаж, не нужно высоко подниматься. Уже поднеся палец к звонку, он замер на мгновение, подумал: «Еще раздавлю,» – и так, одним пальцем, постучал в дверь. Получилось очень тихо. Тщательно следя за движением руки, он стукнул костяшками пальцев. На двери осталась вмятина, зато с той стороны послышались шаги. Дома, с облегчением сказал себе Павел.

Галка стояла перед ним в стареньком спортивном костюме, зареванная, куда-то растерявшая всю свою не только избыточную, но даже и самую необходимую энергию.