Идеальный Город. Театр Абсурда.

09.11.2011

Свет в зале гаснет.
Прожектор, понурив голову, кашляет светом на сцену в последний раз. Кашляет и прикрывается металлическим платком.
Сцена утопает в темноте лишь гладкая навощенная поверхность бликует последний раз как льдина на весенней реке.
Темнота на сцене жива. Она переступает по половицам без единого скрипа, но зритель… зритель знает в ней что-то есть.
И это что-то раскрывается бледным лицом луны в этой черноте и сияние от этой луны падает на стоящие на сцене декорации стеклянных домов, стальных бизнес-центров, бутылочно-зеленого цвета торговых центров.
Бледное лицо луны улыбается черным оскалом кратеров, и тонкие нити перебегают от лица к этим блестящим стеклам. Нити накаляются, толстеют и впитывают в себя свет, сияя всеми цветами ночных городов – белым, фиолетовым, ярко-красным, тревожно-синим. Весь город заключается в объятия накинутой над ним паутины. Занавес падает, отрезая зрителей от света.
Слышится шорох, кто-то светит мобильником себе под ноги, трогает за локоть того с кем пришел и ряды опустошаются с неровным топотом ног, шуршанием платьев и ослаблением галстуков.

***
Он повернулся к ней в пол-оборота, когда она пришла, он с жадностью смотрит на то, как она выпивает свой первый коктейль и теперь лениво покачивает бокалом в тонких пальцах. Он зачесывает волосы назад, проводя пальцем по выбритым вискам.
Краем глаз он скользит по бутылкам, выставленным в баре, улыбается им, столь знакомым хозяевам, столь радушным друзьям. Он просит бармена повторить ее коктейль и себе еще один стакан виски. Улыбается ей уголком рта – на крайних зубах еще видна черная краска – она в ответ встает и уходит. Удаляющиеся спины. Широкие, узкие, в платьях на бретельках, в пиджаках – за свое пребывание в этом Городе он их видел уже слишком много.
Он выливает свой виски в ее коктейль и отбрасывает соломинку с мишурой. Отпивает и смотрит на бармена – глаза кажутся ввалившимися больше, чем обычно, черная краска въелась в кожу. Бармен смотрит на него, чуть пожимая плечами – все верно – не его вина, что она ушла.
- Ты знаешь, кто я? – он отпивает свой коктейль и морщится, не замечая того, что тот качает головой, - Владислав Истрин, известный столичный драматург и актер.
Бармен вежливо кивает и отворачивается, наливая кому-то пиво.
Владислав щелкает пальцами – звук отражается от стенок бокала и едва слышно звенит, смешиваясь с разноцветным коктейлем.
- Garçon, а ты в театр-то ходишь? Хоть раз сходил? Нет? Хм.. у меня был знакомый в буфете… который хоть и работал в буфете театра ни разу не был на спектакле. Он говорил, что его дело – алкоголь, а мое дело – театр и не стоит их мешать.
Он поднимает взгляд вверх и смотрит на свое отражение в многочисленных бутылках: ломанное в бутылках текилы, покрытых вязью, выпуклое в толстых бутылках коньяка, утонувшее в зелени абсента.
- Умный был человек… у вас что, театр совсем не любят, а?
Бармен вновь пожимает плечами. Поднимает бутылку с виски:
- Да, твое дело – алкоголь…
***
Он рассеянно перебирает разбросанные по столу фотографии, когда ключ робко царапает дверь и с тонким скрипом похрустывает замком.
Она заходит и сбрасывает пальто на спинку кресла. Обнимает его и мажет помадой край щеки. Он рассеяно шелестит фотографиями:
- Ты купила?
Ее брови изгибаются, когда она вешает пальто в шкаф:
- Что?
- Я просил купить вина и хлеба.
- Сходил бы сам, - она садится за стол, перекладывая фотографии, обнажая пепельницу и зажигалку.
- Я работаю! Что не видно?! – он запускает руку в волосы, массирует висок.
- Антон! Ты ни черта не работаешь! Ты сидишь и пялишься в пустоту, честное слово, сходил бы – прогулялся, подышал свежим воздухом, купил бы…
- Что купил?!
- Вина и хлеба!
- На кой черт мне это вино и хлеб? – он смотрит на то, как она закуривает тонкую сигарету похожую на леденец. Закусывает губу и смотрит на нее. – Вот, черт…
- Что? – вновь ее тонкие брови изгибаются, - о, точно!
Он вскакивает, хлопает дверью в спальню и кричит оттуда:
- Я сейчас, сейчас!
Выскакивает, накинув рубашку, застегивая ее на ходу.
- Ну, идем? – он выдавливает из своего рта улыбку, а она смотрит на него с каким-то странным выражением.
- Может не надо? Уже поздно? Ты работал весь день, я – тоже.
Он поправляет воротник и сметает все фотографии со стола; пепельница падает в ковер, чудом не растеряв свой драгоценный пепел.
- Ну же! Какая к черту работа! Пошли – он подмигивает ей, - я ведь просто сидел и смотрел в пустоту, ага!
Она бросает сигарету в пепельницу, улыбается:
- Два очка. На обратном пути – вино и хлеб?
***
Занавес поднимается.
На сцене стоит человек, выдергиваемый из темноты вспышками света: он танцует, выдвигаясь вперед, переходит на шаг, он подходит к краю сцены, погруженной в темноту, и снова ритмичные вспышки огнем выжигают его тень на полу.
Он делает еще один шаг и прожектор тухнет. Он отшатывается, и прожектор вновь опускает на сцену зеленый луч с вертикальным зрачком. Он пятится, а прожектор бьет по сцене резкими вспышками, то гаснет, то загорается; сцена выхватывается из темноты то всполохами огня, то зеленым глазом, выжигающим тень на его лице, выцарапывающим из его лица всю краску.
Сцена будто пульсирует под его ногами, доски то трещат, вспучиваясь, то опадают, утягивая щепки в пустоту. Он делает шаг и падает на пол.
Последние вспышки выхватывают кроваво-красный пол с тонкими прожилками вен, клапаны в последний раз трепещут, ломая половицы, и оседают.
Занавес падает.
***
Он сидит на ступеньках театра, глядя, как зрители разбегаются по машинам, скрываясь от дождя в их темных уютных внутренностях. Он отворачивает крышку у бутылки, внимательно вслушиваясь в хруст металла, не перебиваемый ударами капель о тяжелые ступени. Он запрокидывает голову, и дождь виски царапает ему горло, утопая в луже желудка.
Он вытирает губы рукавом рубашки, исподлобья глядя на все эти блестящие гробы, раскрашенные в фиолетовый и желтый: они выезжают с парковки и уезжают в сторону горизонта.
- Как от чумы бегут, – говорит он, пока дождь высекает дорожки в его волосах, скользит по вискам и рушится за шиворот.
Он отпивает еще и вскакивает, идет вниз по ступенькам, злобно посматривая на последнюю машину, оставшуюся на стоянке.
Рокот мотора сменяется кашлем выхлопной трубы и ему следует робкий хрип зажигания.
Он берет бутылку за горло и швыряет ее в машину, еще один дождь окропляет ее золотом и стеклом. Капли и осколки разлетаются поверх трещинок.
- Я даю вам что-то кроме вашей чертовой жизни! – он раскидывает руки в стороны, слюна вылетает из его рта, цепочкой свисает с тонких губ, смешиваясь с дождем. – Так может, хоть порадуетесь тому, что есть что-то кроме вашей работы?!
Фары бьют ему по глазам, и бампер ударяет в живот.
Он падает и смотрит в растекающееся над ним небо.
***
- Так мы идем? – говорит она, когда он разбирает фотографии на полу – все по разным стопкам – Антон? Антон!
- М, - он поднимает взгляд на нее, галстук петлей свисает за спиной, - что, Ир?
- Мы идем куда-нибудь сегодня? Ты ведь сам этого хотел? – Она упирает руку в бок и смотрит на него сверху вниз.
- Ах да, да – он встает и роняет одну из стопок, чертыхаясь, ставит ее на место и говорит, выпрямляясь – сегодня ведь у нас праздник, образно говоря.
- Да, годовщина. – Она чуть улыбается.
- Куда пойдем? – он указывает на первую стопку – В ресторан?
Его пальцы двигаются вниз по улочке, проложенной фотографиями.
- Или в кино?
Пальцы сдвигаются левее, скользят над лентой глянцево-блестящей реки, снятой с трех ракурсов.
- На набережную?
Тень от руки падает чуть правее набережной.
- Может, в театр?
Она поджимает губы при виде города из фотографий.
- Ты права, пара моих друзей рассказывали, что этот столичный режиссер – какой-то странный, да и вообще - псих. Он, говорят, напился и подрался с кем-то.
Антон поднимает на нее взгляд, и свет люстры заставляет его прищуриться на секунду. В полумраке ресниц он видит ее грустное лицо с тонким росчерком туши, растекающейся по лицу.
- В чем дело, Ира? – он взволнованно шагает к ней. Она закрывает лицо рукой, а другой останавливает его. - Я не хотела говорить об этом сейчас.
Он отходит к дивану, как завороженный смотрит на нее, в ее глаза, покрасневшие от слез и потемневшие от туши. Он поднимает с дивана фотоаппарат.
- Я думаю, что нам нужно… все обдумать… может стоит… встречаться с другими людьми. Все обдумать. – Она чуть закусывает губу, поднимая на него взгляд, утонувший в соли. Чтобы увидеть, как он настраивает фокус, делает первый снимок, второй. – Что? Что?!
Он тихо шепчет темному пластику у своих глаз:
- Ресница. Угадай, на какой щеке?
***
Человек в белом сидит на табуретке, смотрит в публику. Волосы зачесаны назад, седина чуть тронула виски. Он поднимает револьвер и приставляет его к своему виску. Взводит курок. Нажимает на спуск. Сухой щелчок заполняет тишину. Еще один щелчок. Еще один. Публика молчит, не слышно ни вздоха.
Еще один.
Не слышно, как пальцы напряженно обхватывают ручку кресла, стискивая старое резное дерево.
Еще щелчок.
Не слышно скрипа кресла, не слышно шарканья обивки, не слышно стука каблуков. Ни выдоха, ни вдоха.
Еще щелчок.
Ни раздается, ни вздоха облегчения, ни короткого смешка. Нет звуков достающихся платков или салфеток. Никто не смахивает пот с верхней губы или лба.
Он бросает револьвер в сторону и раздается выстрел. Ни вскрика, ни шума. Никто не вскочил. Никто не отпрянул назад.
Он испускает сухой смешок, похожий на эти щелчки. Когда по его щекам стекают слезы, он зарывается лицом в свои руки, скрываясь от того, что видит.
Зал пустует.
***
- Вон! – она смотрит на свои туфли, смотрит на осколки пепельницы, усеянной пеплом, как морские рифы увиты водорослями и пеной.
Он собирает фотографии, раскладывая их вокруг себя: детство, школа, университет, любовь, разлука.
- Что? – он, улыбаясь, смотрит на нее, хотя его руки дрожат.
- Ты меня слышал, Антон. Вон! – Он тянется рукой к дальней фотографии и протягивает ее Ирине. – Пошел вон отсюда! Прочь из моего дома!
Он выпрямляется и смотрит в ее голубые глаза, укрытые пеленой черноты.
- Почему это происходит? – он проводит рукой над фотографиями – Из-за этого? Из-за фотографий? Из-за Города? В чем дело?! Ответь!
Она смотрит на него в его карие, чуть прищуренные, глаза.
- На правой. Я хочу, чтобы ты ушел. Сейчас же и без вопросов.
Он улыбается ей и говорит.
- На левой.
Зал рукоплещет, и они выходят на поклон в центр сцены. Он выводит вперед и аплодирует ей. Они кланяются зрителям. Ей вручают цветы.
А он встает перед ней, аплодируя наравне со всеми и говорит, когда в зале наконец устанавливается тишина.
- Я долго искал, как покорить этот Город, как мне пройти по узкой тропинке до ваших сердец. И для меня это такое же откровение, как и для вас. Ваша жизнь – абсурдная, банальная во всей красе – Владислав улыбается, глядя на заставленный зал. – Это представление было бы невозможно без вас.
Он вновь кланяется и в тысяче зеркал его отражение кланяется ему в ответ.
Он идет в бар, кивая стоящим на улицам зеркалам, заходит в баре за стойку.
- Здравствуйте, Владислав. Слышал у вас сегодня фурор? Вот. – он наливает стакан виски и ставит его на стойку. - За счет заведения.
Он вновь обходит стойку и садится на стул, оглядывает забитое шумной толпой зеркал заведение, смотрит на улыбчивого бармена, наливающему кому-то пиво.
Владислав поворачивается к бармену спиной и смотрит на зеркала расставленные по всему бару – веселые компании пьющие пиво, жеманные дамы курящие тонкие сигареты, бизнесмены обсуждающие свои проекты за чашкой кофе.
Он улыбается и говорит
- Это последний стакан. Столько историй еще нужно оживить.