Горький Ангел (рассказ)

09.11.2011

ГОРЬКИЙ АНГЕЛ

Горький Ангел крылья распростер над миром темноты,
Ясный взор и мерное дыхание,
Человеку подарил он частицу теплоты,
Красоты, любви, взаимопонимания.

В скорлупе нет места для таких как он.
Там чужие боги правят балом.
Мне один старик порассказал о нем
Он нашел его за горным перевалом.

Перевал – ты сам, а сердце – это дверь,
Отвори, попробуй, если хочешь воли.
Кремневые плиты, сон и акварель,
Все тебя влечет, кроме главной роли.

Истинная жизнь покажет без прикрас
Наготу твою и горечь обольщенья.
Ты откроешь смысл неотмирных фраз
Красоту и легкость горнего творенья.

Так иди же, странник мой, к себе!
Где больная навь уступит место яви.
Где чрез горечь путь открыт к звезде,
Где Покой желанный царствует во славе.

Расстегнув куртку, я зашел в дом.
- Ну что вы наследили так, Вадим Петрович!
- Ох, я очень извиняюсь. Что-то задумался… видите, куртку расстегнул, а обувь забыл. – Вадим Петрович грустно усмехнулся – рассеянный я стал в последнее время.
- Да ну вас! Все время вы так! Бросьте, пойдемте лучше за стол. Я для вас приготовила пироги, ваши любимые – с черникой.
- Как это у вас все получается… все вовремя делать, ничего не забывать? Я вот совсем безнадежен в этом плане…
- Все придумываете вы опять; можете, не хотите просто!
Суп, ложка, хлеб, пирожки… пирожки… пирожки… пири… прожи…по… п… тени опять разыграли свою комедию, а я не зритель, я актер и ролей не выбираю. Пассивный актер в комедии жизни, каждый миг наполнен горьким смехом одного актера и боль, как выползок солнечного июня – жаркий, томный, до рези в глазах яркий. Свет, солнце – они дарят жизнь, тепло и радость, но всегда вместе с ними бредет и боль, как вечный ненавистный спутник, который привязался к вам в метро или автобусе. И вы хотите эти 15 минут побыть наедине с собой, пока едите на работу, но нет… он как назойливый комар в конце лета – знает, что время уходит и скоро умирать. А как умирать, не исполнив предназначения – наполнить брюшко кровью и оплодотвориться… ему все равно, плевать на опасность, на ловкие руки человека и всевозможные средства против укусов… ему все равно. Он просто должен выполнить свое предназначение… предназначение… предааче… педазие… пе… п…
- Предназначение… - пробормотал я, вырываясь в реальность – может у вас такое предназначение, делать все вовремя.
- Вадим, вы чуть не подавились – с ужасом сказала Галина Васильевна – что с вами? Ой, да у вас лоб горячий! – Галина Васильевна своей рукой дотронулась до лба. Как приятно… прохладно… - у вас жар, давайте я лекарства дам?
- Нет, не стоит, это не от простуды, это все от рассеянности. Надо собраться и все-таки закончить работу. Она беспокоит меня сейчас больше всего. Думаю, что размышления над ней и повергают меня в состояние полной рассеянности. Мир кажется скорлупой, исчезнувшего динозавра, а человечество всего лишь рассматривает поры на скорлупе и выдает их за великие открытия. И так ведь было всегда, Галина Васильевна… Васильевна… Власьевна… Волосова… Велесова… сова…
Чужие боги… обрывки сознания. Яркие глаза старого филина в полночной тьме, как странно и таинственно и страшно. Как в детстве – во что бы то ни стало, хочется приоткрыть запретную дверь и вырваться из мертвецкой скорлупы вселенной. А что за ней? Что за гранью бытия? Идешь как незрячий щенок, на ощупь, в никуда. Мы так привыкли к белому миру скорлупы, что боимся или даже неспособны двигаться там, за гранью. Бредем, нащупывая пространство, хотя, может там и нет пространства, но язык не знает других определений неизвестности. Шагов не слышно, только отголоски биения сердца, сердца, которое осталось там, в скорлупе. И, о чудо! Мы находим, обретаем себя! Ведь весь поиск человечества, все его титанические усилия в сущности своей замыкались на обретении себя. И мы находим «Я» только там, за скорлупой, за волшебной запретной дверью. И когда вы впервые взглянете на него, то есть на Себя-истинного, становится страшно – как «Я» наг и как «Не-Я» фальшив! Мы называем искомое «Я» Горькими Ангелами. Почему так, спросите вы? Хороший вопрос… на него ответ каждый должен дать сам, ибо горькая правда лучше сладкой лжи. Все остальное это чужие боги, порождения скорлупы. Себя мы считали богами, своими богами, которых мы любим. Мы считали себя всемогущими и ничтожными всех остальных. И так любой человек! Он бог! Все неудачи списывали на проделки других богов, их подлость и несправедливость. Ведь самые благородные справедливые и лучшие – это мы. Мы – боги! Пока, манящая запретная дверца все же не заставляла нас заглянуть внутрь и встретить Горького Ангела. Того, который показал крушение богов…
- Разряд, еще, разряд, еще! Слава Богу, он очнулся… - врач облегченно вздохнул.
- Давайте три кубика кофеина в мышцу, а то сейчас снова отключится – сказал другой.
- Пожалуй, и как его угораздило? Вот и ешьте пирожки после этого – усмехнулся третий – чуть не упустили. Баба эта растерялась, представляешь, номер скорой помощи забыла.
Палата была на удивление светлой и чистой. Когда я пришел в себя окончательно, то не сразу понял, где нахожусь, и как попал сюда. Первая мысль была только о работе, точнее о набросках ее, покоящихся все это время в саквояже, который я оставил у Галины Васильевны. Или нет… не могу вспомнить. А вдруг, кто-то читал их? Нет, такого не может быть, я бы лежал тогда не в реанимации, а в сумасшедшем доме с завязанными руками и уж точно не мог бы думать. А может, я и не думаю, может, я уже давно мертв или же это все грезы больного воображения. Стоп, хватит. Главное работа. Куда же я задевал ее? Мозг упрямо не хотел вспоминать последние события, а особенно то, что произошло с саквояжем. Мой любимый старый сак с замотанной изолентой ручкой.
Дверь в палату неожиданно отворилась, и вошел мужчина лет пятидесяти, довольно приятной наружности с бессменным стетоскопом, украшавшим его длинную шею.
- Как вы себя чувствуете? – спросил он бархатным голосом.
- Что стряслось со мной, доктор? Где я?
- Вы в городской больнице № 4. Так получилось, что обедая вчера днем, вы случайно подавились пирогом и чуть не умерли. Вся комедия заключается в том, что на вид очень сознательная дама, Галина Васильевна, буквально впала в панику и забыла телефон скорой помощи, представляете?
- Странно, она всегда казалась мне настолько контролирующей себя женщиной. Я все время удивлялся ее сосредоточенности и размеренности.
- Да, но судьба чуть не сыграла свою злую шутку с вами.
- Действительно… человек, как таинственный иероглиф – думаешь уже разгадал его, а он возьми и выкини такую штуку, что удивляешься и говоришь, «а знаю ли я вообще его»?
Иероглиф… иероглиф… роглиф… риф… ф… стены поплыли и четкая фигура доктора стала напоминать растаявшее фруктовое мороженое… Действительно, в человеке заключена загадка и разгадка мира. Все хотят быть Генрихами Шлиманами, раскрыть тайну иероглифа-человека. Но на Розетском камне были и фразы на других языках, а в сердце человека нет! Хотя, некоторые оставляют пометки, но то или люди мудрые или… Недаром же Розетский камень сравнивали с сердцами птиц и рептилий. Истинная же разгадка сердца кроется не в том, как написан иероглиф, а в том, кто его написал. Бывают же ситуации, когда совершенно непонятно где реальность с четкими формами, а где растаявшее фруктовое мороженое. Игра ритмов и нот захватывает сознание, как будто на старый ржавый подоконник низвергается с неба ливень, и острые капли ударяются об него с особой ритмикой – сначала все похоже больше на хаос, но затем начинаешь улавливать эту дивную музыку.
И все-таки, где моя работа? Как я мог забыть о саквояже, не понимаю. Чертежи, наброски другого измерения, все может быть потеряно в одну минуту. В принципе я могу все восстановить снова, но на это уйдут годы.
- Вадим Петрович, вас спрашивают по телефону. Какой-то мужчина.
- А, мужчина? А что, собственно ему надо?
- Говорит, что нашел ваш чемодан и хочет вернуть.
Так… только без паники. Сейчас ты возьмешь трубку и очень спокойным голосом, хладнокровно договоришься о встрече. Он наверняка ни о чем не догадывается.
- Спасибо, сестра, я сейчас подойду. Алло…
- Вадим Петрович, ваш саквояж у нас, если хотите вернуть его, то советую вам быстрее выписываться и договориться о встрече.
- Э-э, а с кем имею честь разговаривать?
- Это не имеет ни малейшего значения – произнес голос из трубки – через три дня вы должны быть на пересечении Семеновской и Пушкина ровно в 19 часов. Там вас будет ждать человек.
- Но как я вас узнаю – попытался спросить я, но в ответ послышались лишь короткие гудки.
Как все странно, и откуда он знает, что я в больнице? Три дня, у меня есть три дня.
Они тянулись мучительно долго, и волнение мое все возрастало. Хоть бы никто не заметил, ведь не выпишут же. Паническое состояние неумолимо надвигалось. Но разум победил.
- Добрый вечер, прошу за мной.
- З-здравствуйте, но… куда мы идем? – все было как в тумане.
- Как куда, Вадим Петрович, за саквояжем вашим, уж не забыли ли вы это? – незнакомец чуть усмехнулся.
Одет он был в серый, ничем не запоминающийся плащ и шляпу, черные волосы прядями свисали из-под полей шляпы, словно это было сделано специально, дабы не узнать тайну глаз. Шли мы все проулками да дворами, грязно-желтые лица домов смотрели на меня враждебно, будто это были великаны, больные желтухой, изъеденные оспой, с пустыми глазницами. Моросящий дождь покрыл мостовую скользкой пленкой ржавой воды, и ноги не хотели слушаться приказов мозга. Человек шел довольно быстро, и я с трудом поспевал за ним, вдруг за поворотом показалась набережная небольшой речушки.
- Осталось пару кварталов – сказал мужчина и заспешил еще сильнее.
Я пытался запомнить путь, но мысли все время сбивались и не давали сосредоточиться на дороге. А зачем вообще я иду за совершенно незнакомым мне человеком? Он знает о моей работе, знает обо мне, а я не знаю ничего про него… и все же иду, словно какая-то сила тянет меня туда, глупо все… хотя если бы человек не делал глупостей, то так бы и жил в раю.
Дверь со скрипом отворилась, и мы зашли внутрь. Все как обычно для этого города – мрачный подъезд с широкой каменной лестницей, ящики для корреспонденции и писем были разворочены местной шпаной, двери в квартиры были обиты искусственной кожей. Мы поднялись на пятый этаж, и вдруг какое-то странное чувство охватило меня – ощущение страха, скользкого и леденящего. Ноги затряслись, и из последних сил я рванулся вниз по лестнице, но там меня ждали двое. Сердце забилось так бешено, что казалось, наступил конец моей жизни, но нет, это было лишь начало конца.
Очнулся я в темной большой комнате с высокими потолками, и оказался привязанным к огромному столу. Тьму нарушали лишь несколько свечей, горящих прерывистым нервным пламенем. От этого на потолке возникали причудливые тени и узоры, словно неведомые миру существа неистовствовали в ритуальном танце для того, чтобы принести меня в жертву Тьме. Неожиданно я услышал тихие голоса нескольких мужчин, смысла разговора было не понять, доносились лишь отдельные слова: «мир», «другие», «от них избавлялись», «так надо для дела», «Аврелий Теофраст Бомбаст фон Гогенгейм» и прочее. «А причем тут Парацельс?» - начал думать я, но. Несколько человек вошло в комнату со свечами, один из них подошел ко мне и хотел заклеить рот, но я отчаянно пытался вырваться, тогда он громко произнес: «Петрификус Тоталус!» и я стал недвижим. Такое ощущение, что мышцы полностью атрофировались, лишь мозг продолжал работать. Заклеив мне рот, человек сказал: «Ты зашел слишком далеко в своих изысканиях! Мы следили за тобой уже много лет. Другие сдавались раньше, но ты долго сопротивлялся нашим заклинаниям. Хорошо, что мы смогли сломить твою волю. Зря ты все затеял; загадки очень дурны, ибо требуют разгадок и заставляют людей искать правды, но вы не знаете, что правда так просто не дается. Да, ты узнал, узнали еще несколько человек, но вы обречены! - человек расхохотался – вы марионетки в руках Тьмы – голос его становился все жестче и напористее, остальные люди ставили свечи вокруг меня, готовясь совершить какой-то страшный ритуал. – Глупцы! Почему вам не живется как этим остальным свиньям? А? – ледяные, затуманенные глаза, не отрываясь смотрели на меня – Дельфийские жрецы, затем христиане говорили: «познай самого себя»! И ради чего? Ради этой глупой смерти? Мы же хотели дать вам жизнь! Вечную жизнь на земле! Всего-то надо быть послушным нашей воли! Но ты сам выбрал смерть, человек. Ты же свободен – рассмеявшись, проревел он – ты же свободен! Глупцы… начинайте! – скомандовал он»
Люди встали вокруг меня, вскинули капюшоны на плащах, подняли руки кверху и начали бормотать какие-то слова, сначала тихо, затем все громче и громче, пока их голоса не перемешались и не образовали страшную какофонию. Дикие, немыслимые интервалы вырывались из их глоток. Ужас парализовал мою волю, адский страх заполнил душу, но мне было все равно – я ведь обрел себя. Я истинен, я в Истине и Истина во мне!
Сверкнуло острие ножа… и стало тихо. Я смотрел на свое тело, на убийц, жадно пьющих мою кровь, на все – теперь я видел все и был спокоен.
Конецъ.