У Войны не женское лицо

2005

— Когда впервые в истории женщины появились в армии?

— Уже в IV веке до нашей эры в Афинах и Спарте в греческих войсках

воевали женщины. Позже они участвовали в походах Александра Македонского.

Русский историк Николай Карамзин писал о наших предках: «Славянки

ходили иногда на войну с отцами и супругами, не боясь смерти: так при осаде

Константинополя в 626 году греки нашли между убитыми славянами многие

женские трупы. Мать, воспитывая детей, готовила их быть воинами».

— А в новое время?

— Впервые — в Англии в 1560-1650 годы стали формировать госпитали, в

которых служили женщины-солдаты.

— Что произошло в ХХ веке?

— Начало века… В Первую мировую войну в Англии женщин уже брали в

Королевские военно-воздушные силы, был сформирован Королевский

вспомогательный корпус и женский легион автотранспорта — в количестве 100

тысяч человек.

В России, Германии, Франции многие женщины тоже стали служить в военных

госпиталях и санитарных поездах.

А во время Второй мировой войны мир стал свидетелем женского феномена.

Женщины служили во всех родах войск уже во многих странах мира: в английской

армии — 225 тысяч, в американской — 450-500 тысяч, в германской — 500

тысяч…

В Советской армии воевало около миллиона женщин. Они овладели всеми

военными специальностями, в том числе и самыми «мужскими». Даже возникла

языковая проблема: у слов «танкист», «пехотинец», «автоматчик» до того

времени не существовало женского рода, потому что эту работу еще никогда не

делала женщина. Женские слова родились там, на войне…

Из разговора с историком.

Человек больше войны

(из дневника книги)

Миллионы убитых задешево

Протоптали тропу в темноте…

Осип Мандельштам

1978-1985 гг.

Пишу книгу о войне…

Я, которая не любила читать военные книги, хотя в моем детстве и юности

у всех это было любимое чтение. У всех моих сверстников. И это неудивительно

- мы были дети Победы. Дети победителей. Первое, что я помню о войне? Свою

детскую тоску среди непонятных и пугающих слов. О войне вспоминали всегда: в

школе и дома, на свадьбах и крестинах, в праздники и на поминках. Даже в

детских разговорах. Соседский мальчик однажды спросил меня: «А что делают

под землей эти люди? После войны их там больше, чем на земле». Нам тоже

хотелось разгадать тайну войны.

Тогда и задумалась о смерти… И уже никогда не переставала о ней

думать, для меня она стала главной тайной жизни.

Все для нас вело начало из того страшного и таинственного мира. В нашей

семье украинский дедушка, мамин отец, погиб на фронте, похоронен где-то в

венгерской земле, а белорусская бабушка, папина мама, умерла от тифа в

партизанах, двое ее сыновей служили в армии и пропали без вести в первые

месяцы войны, из троих вернулся один. Мой отец. Так было в каждом доме. У

всех. Нельзя было не думать о смерти. Везде ходили тени…

Деревенские мальчишки долго еще играли в «немцев» и «русских». Кричали

немецкие слова: «Хенде хох!» «Цурюк», «Гитлер капут!»

Мы не знали мира без войны, мир войны был единственно знакомым нам

миром, а люди войны — единственно знакомыми нам людьми. Я и сейчас не знаю

другого мира и других людей. А были ли они когда-нибудь?

* * *

Деревня моего детства после войны была женская. Бабья. Мужских голосов

не помню. Так у меня это и осталось: о войне рассказывают бабы. Плачут.

Поют, как плачут.

В школьной библиотеке — половина книг о войне. И в сельской, и в

райцентре, куда отец часто ездил за книгами. Теперь у меня есть ответ -

почему. Разве случайно? Мы все время воевали или готовились к войне.

Вспоминали о том, как воевали. Никогда не жили иначе, наверное, и не умем.

Не представляем, как жить по-другому, этому нам надо будет когда-нибудь

долго учиться.

В школе нас учили любить смерть. Мы писали сочинения о том, как хотели

бы умереть во имя… Мечтали…

А голоса на улице кричали о другом, манили больше.

Я долго была книжным человеком, которого реальность пугала и

притягивала. От незнания жизни появилось бесстрашие. Теперь думаю: будь я

более реальным человеком, могла ли бы кинуться в такую бездну? От чего все

это было — от незнания? Или от чувства пути? Ведь чувство пути есть…

Долго искала… Какими словами можно передать то, что я слышу? Искала

жанр, который бы отвечал тому, как вижу мир, как устроен мой глаз, мое ухо.

Однажды попала в руки книга «Я — из огненной деревни» А. Адамовича, Я.

Брыля, В. Колесника. Такое потрясение испытала лишь однажды, читая

Достоевского. А тут — необычная форма: роман собран из голосов самой жизни.

из того, что я слышала в детстве, из того, что сейчас звучит на улице, дома,

в кафе, в троллейбусе. Так! Круг замкнулся. Я нашла то, что искала.

Предчувствовала.

Алесь Адамович стал моим учителем…

* * *

Два года не столько встречалась и записывала, сколько думала. Читала. О

чем будет моя книга? Ну, еще одна книга о войне… Зачем? Уже были тысячи

войн — маленькие и большие, известные и неизвестные. А написано о них еще

больше. Но… Писали мужчины и о мужчинах — это стало понятно сразу. Все,

что нам известно о войне, известно с «мужского голоса». Мы все в плену

«мужских» представлений и «мужских» ощущений войны. «Мужских» слов. А

женщины молчат. Никто же, кроме меня, не расспрашивал мою бабушку. Мою маму.

Молчат даже те, кто был на фронте. Если вдруг начинают говорить, то

рассказывают не свою войну, а чужую. Другую. Подстраиваются под мужской

канон. И только дома или когда всплакнут в кругу фронтовых подруг, они

вспоминают войну (в своих журналистских поездках не раз слышала), которая

мне совершенно незнакома. Как и в детстве, я потрясена. В их рассказах

проглядывает чудовищный оскал таинственного… Когда женщины говорят, у них

нет или почти нет того, о чем мы привыкли читать и слышать: как одни люди

героически убивали других и победили. Или проиграли. Какая была техника -

какие генералы. Женские рассказы другие и о другом. У «женской» войны свои

краски, свои запахи, свое освещение и свое пространство чувств. Свои слова.

Там нет героев и невероятных подвигов, там есть просто люди, которые заняты

нечеловеческим человеческим делом. И страдают там не только они (люди!), но

и земля, и птицы, и деревья. Все, кто живут вместе с нами на земле. Страдают

они без слов, что еще страшнее…

Но — почему? — не раз спрашивала я у себя. — Почему, отстояв и заняв

свое место в когда-то абсолютно мужском мире, женщины не отстояли свою

историю? Свои слова и свои чувства? Не поверили сами себе. От нас скрыт

целый мир. Их война осталась неизвестной…

Хочу написать историю этой войны. Женскую историю.

* * *

С первых записей…

Удивление: военные профессии у этих женщин — санинструктор, снайпер,

пулеметчица, командир зенитного орудия, сапер, а сейчас они — бухгалтеры,

лаборантки, экскурсоводы, учительницы… Несовпадение ролей — там и здесь.

Рассказывают, как будто не о себе, а о каких-то других девчонках. Сегодня

сами себе удивляются. И на моих глазах «очеловечивается» история, становится

похожей на обычную жизнь. Появляется другое освещение.

Встречаются потрясающие рассказчицы, у них в жизни есть страницы,

которые могут соперничать с лучшими страницами классики. Чтобы человек так

ясно увидел себя сверху — с неба, и снизу — с земли. Прошел путь вверх и

путь вниз — от ангела к зверю. Воспоминания — это не страстный или

бесстрастный пересказ исчезнувшей реальности, а новое рождение прошлого,

когда время поворачивает вспять. Прежде всего это — творчество. Рассказывая,

люди творят, «пишут» свою жизнь. Бывает, что и «дописывают» и

«переписывают». Тут надо быть начеку. На страже. В то же время любая фальшь

постепенно самоуничтожается, не выдерживает соседства столь обнаженной

истины. Вирус этот тут не живуч. Слишком высокая температура! Искреннее, как

я уже успела заметить, ведут себя простые люди — медсестры, повара,

прачки… Они, как бы это точнее определить, из себя достают слова, а не из

газет и прочитанных книг. Из чужого. А только из своих собственных страданий

и переживаний. Чувства и язык образованных людей, как это ни странно, часто

больше подвержены обработке временем. Его общей шифровке. Заражены чужим

знанием. Общим духом. Часто приходится долго идти, разными кругами, чтобы

услышать рассказ о «женской» войне, а не о «мужской»: как отступали,

наступали, на каком участке фронта… Требуется не одна встреча, а много

сеансов. Как настойчивому портретисту.

Долго сижу в незнакомом доме или квартире, иногда целый день. Пьем чай,

примеряем недавно купленные кофточки, обсуждаем прически и кулинарные

рецепты. Рассматриваем вместе фотографии внуков. И вот тогда… Через

какое-то время, никогда не узнаешь, через какое и почему, вдруг наступает

тот долгожданный момент, когда человек отходит от канона — гипсового и

железобетонного — как наши памятники, и идет к себе. В себя. Начинает

вспоминать не войну, а свою молодость. Кусок своей жизни… Надо поймать

этот момент. Не пропустить! Но часто после длинного дня, заполненного

словами и фактами, остается в памяти только одна фраза (но какая!): «Я такая

маленькая пошла на фронт, что за войну даже подросла». Ее и оставляю в

записной книжке, хотя на магнитофоне накручены десятки метров. Четыре-пять

кассет…

Что мне помогает? Помогает то, что мы привыкли жить вместе. Сообща.

Соборные люди. Все у нас на миру — и счастье, и слезы. Умеем страдать и

рассказывать о страдании. Страдание оправдывает нашу тяжелую и нескладную

жизнь. Для нас боль — это искусство. Должна признать, женщины смело

отправляются в этот путь…

* * *

Как они встречают меня?

Зовут: «девочка», «доченька», «деточка», наверное, будь я из их

поколения, они держались бы со мной иначе. Спокойно и равноправно. Без

радости и изумления, которые дарит встреча молодости и старости. Это очень

важный момент, что тогда они были молодые, а сейчас вспоминают старые. Через

жизнь вспоминают — через сорок лет. Осторожно открывают мне свой мир, щадят:

«Мне жаль, что я там была… Что я это видела… После войны вышла замуж.

Спряталась за мужа. Сама спряталась. И мама просила: «Молчи! Молчи!! Не

признавайся». Я выполнила свой долг перед Родиной, но мне печально, что я

там была. Что я это знаю… А ты — совсем девочка. Тебя мне жалко…» Часто

вижу, как они сидят и прислушиваются к себе. К звуку своей души. Сверяют его

со словами. С долгими годами человек понимает, что вот была жизнь, а теперь

надо смириться и приготовиться к уходу. Не хочется и обидно исчезнуть просто

так. Небрежно. На ходу. И когда он оглядывается назад, в нем присутствует

желание не только рассказать о своем, но и дойти до тайны жизни. Самому себе

ответить на вопрос: зачем это с ним было? Он смотрит на все немного

прощальным и печальным взглядом… Почти оттуда… Незачем уже обманывать и

обманываться. Ему уже понятно, что без мысли о смерти в человеке ничего

нельзя разглядеть. Тайна ее существует поверх всего.

Война слишком интимное переживание. И такое же бесконечное, как и

человеческая жизнь…

Один раз женщина (летчица) отказалась со мной встретиться. Объяснила по

телефону: «Не могу… Не хочу вспоминать. Я была три года на войне… И три

года я не чувствовала себя женщиной. Мой организм омертвел. Менструации не

было, почти никаких женских желаний. А я была красивая… Когда мой будущий

муж сделал мне предложение… Это уже в Берлине, у рейхстага… Он сказал:

«Война кончилась. Мы остались живы. Нам повезло. Выходи за меня замуж». Я

хотела заплакать. Закричать. Ударить его! Как это замуж? Сейчас? Среди всего

этого — замуж? Среди черной сажи и черных кирпичей… Ты посмотри на меня…

Посмотри » какая я! Ты сначала сделай из меня женщину: дари цветы, ухаживай,

говори красивые слова. Я так этого хочу! Так жду! Я чуть его не ударила…

Хотела ударить… А у него была обожженная, багровая одна щека, и я вижу: он

все понял, у него текут слезы по этой щеке. По еще свежим рубцам… И сама

не верю тому, что говорю: «Да, я выйду за тебя замуж».

Но рассказывать не могу. Нет сил… Это надо еще раз все это

прожить…»

Я ее поняла. Но это тоже страничка или полстранички книги, которую я

пишу.

Тексты, тексты. Повсюду — тексты. В квартирах и деревенских домах, на

улице и в поезде… Я слушаю… Все больше превращаюсь в одно большое ухо,

все время повернутое к другому человеку. Я «читаю» голос…

* * *

Человек больше войны…

Запоминается именно то, где он больше. Им руководит там что-то такое,

что сильнее истории. Мне надо брать шире — писать правду о жизни и смерти

вообще, а не только правду о войне. Задать вопрос Достоевского: сколько



Страницы: Первая | 1 | 2 | 3 | ... | Вперед → | Последняя | Весь текст